Набиль Абдулькарим
Сегодня Европа столкнулась не с временным экономическим кризисом, который можно было бы преодолеть стимулирующими мерами или денежно-кредитной политикой, а со структурной проблемой, затрагивающей одновременно её экономическое и стратегическое будущее. Континент, который на протяжении многих десятилетий возглавлял промышленную революцию, сегодня вынужден заново создавать свои военные возможности, в то время как его промышленная база испытывает беспрецедентное давление из-за роста стоимости энергии, усиления китайской конкуренции и превращения Соединённых Штатов в экономического конкурента, не менее жёсткого, чем их традиционные соперники.
Парадокс заключается в том, что сегодня Европа вынуждена одновременно финансировать два стратегических проекта: первый — перевооружение и укрепление оборонных возможностей после ослабления уверенности в собственной безопасности из-за войны в Украине; второй — спасение гражданской промышленности, которая является основой её экономической мощи и конкурентоспособности. Однако финансовые ресурсы ограничены, государственный долг высок, а экономический рост слаб, что делает достижение обеих целей одновременно чрезвычайно сложной задачей.
Во-первых: крах европейской модели — конец одного этапа и начало другого
То, с чем Европа столкнулась, начиная с 2022 года, было не просто последствиями региональной войны на её восточной границе, а крахом экономической модели, которая сохранялась на протяжении десятилетий и считалась одной из наиболее успешных моделей в мире. Современный европейский промышленный подъём основывался на формуле, которая долгое время казалась устойчивой: недорогая российская энергия, обширные азиатские рынки, открытая мировая торговля и американская защита, снижавшая необходимость в крупных военных расходах.
Эта формула позволила европейским компаниям — прежде всего немецким — добиться высокого уровня конкурентоспособности. Заводы работали на дешёвой энергии и экспортировали свою продукцию в Китай и на развивающиеся рынки, тогда как правительства направляли ресурсы на образование, научные исследования и инфраструктуру вместо вооружения.
Но российско-украинская война полностью изменила эту формулу. Взаимные санкции, прекращение поставок российского газа и резкий рост цен на энергию показали, что экономическая зависимость может превратиться в стратегическую уязвимость. Вопрос уже заключался не в том, как Европе добиться наиболее высоких темпов роста, а в том, как сохранить производство в условиях международной среды, в которой риски постоянно возрастают.
Одновременно европейские правительства осознали, что длительная зависимость от Соединённых Штатов в сфере безопасности уже недостаточна в мире, где геополитические изменения ускоряются. Вашингтон всё больше сосредотачивается на Индо-Тихоокеанском регионе в противостоянии с растущим влиянием Китая, что вызвало в Европе вопросы о том, насколько устойчивой остаётся американская система безопасности в том виде, в каком континент знал её со времён окончания Второй мировой войны.
Во-вторых: перевооружение — стратегическая необходимость или экономическое бремя?
В условиях этих изменений большинство европейских государств объявили о крупнейших за десятилетия программах вооружения. Оборонные расходы перестали быть политическим выбором и стали преподноситься как необходимость для защиты национальной безопасности, обеспечения безопасности границ и восстановления военных возможностей, которые сокращались на протяжении многих лет.
Но это возвращение к вооружению вызывает крайне важный экономический вопрос: кто заплатит за это?
Европейские экономики и без того страдают от замедления роста, высокого уровня задолженности и растущего давления на государственные бюджеты вследствие старения населения и увеличения расходов на социальное обеспечение. Добавление сотен миллиардов евро к оборонным бюджетам неизбежно означает сокращение ресурсов, доступных для инвестиций в другие не менее важные отрасли — промышленность, энергетику, образование и научные исследования.
Отсюда возникает основное противоречие: обороне нужна сильная экономика, которая её финансирует, тогда как экономике необходимы огромные инвестиции, чтобы сохранять конкурентоспособность. Если этот баланс нарушится, военные расходы могут из фактора защиты превратиться в бремя, ослабляющее сами экономические основы, на которых строится безопасность.
В-третьих: европейская промышленность перед лицом экзистенциального кризиса
Кризис европейской промышленности сегодня уже не ограничивается ростом цен на энергию — он превратился в комплексный кризис конкурентоспособности. Себестоимость производства по сравнению с конкурентами выросла, а сохранение энергоёмких отраслей стало сложнее в то время, когда Китай беспрецедентными темпами наращивает промышленное производство, а Соединённые Штаты привлекают мировые инвестиции щедрыми финансовыми и налоговыми стимулами.
В этих условиях некоторые европейские компании начали переносить производственные линии за рубеж — туда, где энергия дешевле, государственная поддержка больше, а рынки привлекательнее. Европе стала угрожать опасность промышленного оттока — переноса производств за пределы континента вместо их расширения внутри него.
И потери здесь касаются не только самих заводов, но и рабочих мест, цепочек поставок, инноваций и способности развивать технологии. Каждый завод, покидающий Европу, оставляет после себя широкую сеть поставщиков, исследовательских центров и квалифицированных работников, из-за чего в будущем восстановить эти отрасли становится ещё сложнее.
Поэтому европейские правительства вновь начали проводить политику, которая ещё недавно считалась отходом от принципов свободного рынка: оказывать промышленности прямую поддержку, стимулировать возвращение производства, вводить ограничения на некоторые виды импорта и защищать стратегические отрасли от внешней конкуренции.
В-четвёртых: европейское противоречие в отношении Китая — между партнёром и конкурентом
Если Россия заставила Европу переосмыслить энергетическую безопасность, то Китай заставил её переосмыслить будущее промышленности.
Китай — не просто торговый конкурент. Он стал промышленной и технологической державой, способной конкурировать с Европой в отраслях, которые прежде считались исключительной сферой европейской промышленности, таких как электромобили, аккумуляторы, солнечные панели и промышленное оборудование.
Отсюда возник европейский курс на введение таможенных пошлин и проведение расследований в отношении китайской государственной поддержки — в попытке защитить европейские компании от конкуренции, которая, по мнению Брюсселя, не основывается на равных правилах.
Но парадокс заключается в том, что Европа не может отказаться от Китая. Китай является одним из крупнейших рынков для европейского экспорта, а также контролирует важные участки глобальных цепочек поставок и производит значительную долю редкоземельных металлов и ключевых компонентов, необходимых для цифровой трансформации и перехода к чистой энергетике.
Поэтому Брюссель принял политику, известную как «снижение рисков», вместо «разрыва связей». Цель заключается не в прекращении экономических отношений с Китаем, а в сокращении зависимости от него в чувствительных секторах при сохранении торгового сотрудничества там, где это возможно.
Однако этот баланс выглядит хрупким. Чем больше европейские меры протекционистского характера, тем выше вероятность китайских ответных действий, которые могут затронуть европейский экспорт или компании, работающие на китайском рынке. Это превращает отношения между сторонами в сложное сочетание экономического сотрудничества и стратегического соперничества.
Таким образом, Европа оказывается зажатой между необходимостью защищать собственную промышленность и необходимостью сохранять отношения со второй по величине экономикой мира — в одном из наиболее сложных противоречий современной международной экономической политики.
В-пятых: Соединённые Штаты — союзник в сфере безопасности и экономический конкурент
В ходе стремления Европы пересмотреть свои приоритеты проявилось ещё одно, не менее важное противоречие: Соединённые Штаты, являющиеся главным гарантом безопасности континента, одновременно стали одним из его главных экономических конкурентов.
По мере усиления конкуренции с Китаем Вашингтон принял новую промышленную политику, основанную на направлении огромных инвестиций в передовые технологии, электронные микросхемы, чистую энергетику и стратегические отрасли, сопровождая это налоговыми льготами и масштабным государственным финансированием для привлечения мировых компаний.
Эта политика непосредственно отразилась на Европе: многие европейские компании начали пересматривать свои инвестиционные планы, чему способствовали более низкие цены на энергию в Соединённых Штатах, щедрость программ поддержки и лёгкий доступ к финансированию. Таким образом, Европа стала терять часть своих инвестиций не в пользу Китая, а в пользу своего ближайшего союзника.
Отсюда становится очевидно, что трансатлантические отношения теперь строятся не только на сотрудничестве в сфере безопасности — в них переплетаются элементы экономической и технологической конкуренции. Соединённые Штаты стремятся укрепить собственную промышленность и сократить зависимость от внешних источников, даже если это происходит в ущерб их европейским партнёрам.
Эта реальность ставит перед Европой двойной вызов: ей необходимо сохранить стратегический союз с Вашингтоном и одновременно защитить свои экономические интересы и не допустить истощения собственной промышленной базы.
В-шестых: от рыночной экономики к экономике национальной безопасности
На протяжении последних трёх десятилетий в мире господствовала экономическая модель, основанная на свободе торговли, международном разделении труда и поиске минимально возможной себестоимости производства. Однако череда кризисов показала, что одного экономического успеха недостаточно для обеспечения безопасности и стабильности.
Поэтому ведущие государства начали заново определять понятие экономической мощи. Промышленность перестала быть лишь источником роста и стала элементом национальной безопасности. Цепочки поставок, электронные микросхемы, энергетика, редкоземельные металлы и искусственный интеллект превратились в ключевые составляющие соотношения сил между государствами.
В этих условиях европейские правительства уже не колеблются перед прямым вмешательством для поддержки стратегических отраслей, введением ограничений на некоторые иностранные инвестиции или предоставлением стимулов для возвращения производства на континент — хотя прежде подобная политика считалась нарушением правил свободного рынка.
Европа не отказывается от рыночной экономики, но перестраивает её с учётом соображений национальной безопасности. Этот переход отражает движение мира от этапа экономической глобализации к этапу геополитической конкуренции, в котором государство стало непосредственным участником формирования промышленной политики, а не просто регулятором рынков.
В-седьмых: возвращается ли Европа к военной экономике?
Вызовы безопасности побуждают некоторых политиков рассматривать военную промышленность как новый двигатель экономического роста, исходя из того, что она способна обеспечить инвестиции, рабочие места и технологическое развитие.
Несомненно, расширение оборонной промышленности приведёт к активизации многих отраслей, таких как металлургия, машиностроение, электроника и научные исследования. Однако превращение экономики во всё более зависимую от военных расходов одновременно несёт стратегические риски.
Военная экономика отличается от гражданской производительной экономики. Первая связана с сохранением напряжённости и конфликтов, тогда как вторая основывается на инновациях, повышении производительности, улучшении уровня жизни и создании новых рынков. Военные расходы, как бы важны они ни были, не способны заменить долгосрочные инвестиции в образование, университеты, инфраструктуру и передовые гражданские отрасли.
Здесь возникает ещё одна проблема: значительная часть роста европейских оборонных расходов направляется на закупку военной техники у Соединённых Штатов. Это означает, что часть европейских средств способствует развитию американской промышленности больше, чем укреплению европейской промышленной независимости.
Поэтому внутри Европейского Союза всё чаще звучат призывы создать интегрированную европейскую оборонно-промышленную базу, чтобы оборонные бюджеты превращались в источник роста внутри континента, а не в фактор укрепления зарубежных экономик.
В-восьмых: будущее Европы — между стратегической независимостью и международным давлением
Сегодня Европа вступает в переломный этап своей современной истории. Она уже не способна вернуться к экономической модели, господствовавшей после окончания «Холодной войны», но пока не сумела сформировать новую модель, обеспечивающую баланс между экономической открытостью и стратегическим суверенитетом.
Успех этого перехода будет зависеть от способности Европейского Союза ответить на три основных вопроса:
Способен ли он создать промышленную базу, способную конкурировать с Соединёнными Штатами и Китаем в сфере технологий и передовой промышленности?
Способен ли он добиться большей оборонной независимости, не нанеся ущерба своим стратегическим отношениям с Вашингтоном?
Сумеет ли он сократить зависимость от Китая, не потеряв одного из своих важнейших торговых партнёров?
Ответы на эти вопросы определят будущее Европы на десятилетия вперёд, поскольку настоящий вызов уже не является исключительно экономическим или военным. Он связан с местом континента в международной системе, движущейся к многополярности, в которой крупные державы соперничают за технологии, энергетику, промышленность и геополитическое влияние.
Главное экономическое противоречие заключается в том, что Европа сегодня сталкивается не с циклическим кризисом, который можно преодолеть финансовыми или денежно-кредитными мерами, а переживает этап перестройки своей экономической и стратегической модели. Континент, процветавший благодаря глобализации, свободной торговле и низким издержкам производства и опиравшийся на колониализм, сегодня вынужден вновь обратиться к понятиям экономического суверенитета, промышленной безопасности и стратегической независимости. Однако успех этого перехода будет зависеть не от объёма средств, которые европейские правительства потратят, а от их способности сформировать целостное видение, в котором безопасность, промышленность, технологии и энергетика будут взаимосвязанными элементами единого цивилизационного проекта.
Мир вступил в новую эпоху, в которой мощь уже не измеряется одним лишь размером армий или только валовым внутренним продуктом, а определяется способностью государств обладать передовой промышленной базой, обеспечивать свои стратегические ресурсы, контролировать технологии и создавать гибкие цепочки поставок. В этом новом мире Европа проходит историческое испытание: либо ей удастся превратить свои кризисы в возможность для восстановления своей мощи, либо она останется зажатой между промышленным превосходством Китая и экономической привлекательностью Соединённых Штатов, постепенно переходя от положения прежнего центра формирования событий к положению наблюдателя, а затем — к положению объекта, на который эти события воздействуют.
И, возможно, наиболее глубокий парадокс заключается в том, что сегодня Европа стоит не перед выбором между перевооружением и спасением промышленности, а перед необходимостью осознать, что каждое из них стало условием сохранения другого: нет безопасности без производительной экономики, нет сильной экономики без промышленной базы и нет передовой промышленности без стратегического видения, учитывающего природу новой международной системы, в которой геополитика вновь стала определять экономику после десятилетий, когда экономика определяла политику.
