Международная система во время второго президентского срока Трампа: господство силы или кризис лидерства?

В год, ознаменованный возвращением президента США Дональда Трампа к власти, международная система переживает глубокую трансформацию — от порядка, основанного на правилах и институтах, к реальности, в которой доминируют сделки, сила и ситуативные союзы.

Нынешняя администрация Трампа стремится ограничить роль Организации Объединённых Наций и заново переопределить понятие «международной легитимности» посредством силы. Это выражается в сокращении финансирования, выходе из ряда структур ООН и создании альтернативных форматов, таких как «Совет мира», который сам Трамп и возглавляет.

В то же время данные изменения вызывают растущее сопротивление и тревогу среди традиционных союзников США — прежде всего в Европе и Канаде. Так, премьер-министр Канады выступил с беспрецедентной критикой курса Вашингтона, заявив о завершении эпохи прежнего мирового порядка. В результате западный альянс оказался перед серьёзным испытанием на прочность на фоне череды кризисов доверия — от напряжённости в трансатлантических отношениях до кризиса вокруг Гренландии, который стал серьёзным испытанием сплочённости западного лагеря.

В данной статье рассматриваются механизмы происходящих изменений — от упадка международного права перед лицом доминирования силы до усиления «дипломатии сделок» и практики давления посредством тарифов и санкций даже в отношении союзников.

Основная тезисная линия этого анализа заключается в том, что Вашингтон действует импровизированно, предпринимая недостаточно просчитанные шаги в рамках краткосрочного видения, а не руководствуясь целостной стратегией по формированию нового мирового порядка.

Такая импровизация в сочетании с постепенной эрозией американской легитимности как внутри страны, так и за её пределами ускоряет возникновение вакуума глобального лидерства. Этот вакуум могут попытаться частично заполнить другие державы, прежде всего Китай и Россия.

Наиболее опасными возможными последствиями данного курса являются два сценария. Первый — почти полный распад традиционных западных союзов и возникновение долгосрочных разногласий по обе стороны Атлантики, что поставит Европу и Канаду перед трудным выбором: либо покорится сложившейся линии, либо искать альтернативные оборонные и экономические модели.

Второй — формирование резко поляризованной международной системы, основанной на конкурирующих сферах влияния и вакууме международной легитимности. В таких условиях возрастает риск региональных конфликтов и военной эскалации при отсутствии объединяющей и действенной международной системы, тем более что сама Организация Объединённых Наций изначально не являлась ни всеобъемлющей, ни эффективной структурой.

В обоих случаях, цена «гегемонии посредством силы» может оказаться чрезвычайно высокой для глобальной стабильности — и, возможно, для самих Соединённых Штатов, — если Вашингтон не пересмотрит свой подход или если другие международные акторы не смогут предложить более сбалансированные и устойчивые форматы мирового устройства.

Введение: от порядка, основанного на правилах, к порядку, основанному на сделках

Является ли мир свидетелем конца «порядка, основанного на правилах» и вступления в эпоху «легитимности силы» без всяких прикрас? С возвращением Трампа в Белый дом в начале 2025 года последовала череда решений и заявлений, свидетельствующих о радикальной перестройке самого понятия международной легитимности, каким его знали со времён Второй мировой войны.

Вашингтон задействовал своё финансовое и политическое влияние для оказания давления на международные организации: сократив взносы в бюджет Организации Объединённых Наций, выйдя из Всемирной организации здравоохранения и ряда других структур, а также фактически парализуя деятельность отдельных органов ООН из-за нехватки финансирования и квалифицированных специалистов.

Параллельно американская администрация стала продвигать идею создания параллельных форматов вне рамок ООН. Наиболее заметным из них стал «Совет мира», который первоначально позиционировался как механизм обеспечения стабильности в поствоенной Газе в 2023 году, однако вскоре приобрёл иной характер, став своего рода альтернативой Совету Безопасности ООН, управляемой единолично Вашингтоном, о чём сам президент США, не скрывая своих истинных намерений, 20 января 2026 года открыто заявил, что «ООН никогда не несла мне никакой пользы… этот мой Совет может занять её место».

По мнению экспертов, Трамп стремится превратить данный орган в альтернативу Совету Безопасности, но с односторонним американским правом вето. Однако де-факто созданная Трампом структура вызвала широкую критику. Газета «The Guardian» охарактеризовала её как «клуб, управляемый Трампом по принципу «плати и играй», который служит, скорее, его личным амбициям, чем миру.

Ряд ведущих европейских государств отказался присоединиться к данной инициативе, несмотря на полученные приглашения. Великобритания не откликнулась на предложение, причём её лидер назвал возможное участие России «поводом для беспокойства». Аналогичным образом Франция, Норвегия, Швеция и другие страны отвергли эту идею. Париж прямо выразил опасение, что новый совет является попыткой подорвать Организацию Объединённых Наций и лишить её международной легитимности. Ответ Трампа оказался резким: он пригрозил ввести пошлины в размере 200% на импорт французского вина и шампанского в наказание за позицию Парижа.

Эта картина высвечивает ключевые вопросы о будущем международной легитимности: действительно ли мы наблюдаем сознательную перестройку правил мировой игры в соответствии с логикой крупных держав — в обход многосторонности и институтов, — или же всё происходящее представляет собой лишь импровизированные шаги, лишённые цельного видения, которые в конечном итоге могут привести к вакууму лидерства и хаосу, чем могут воспользоваться соперничающие силы?

Этот вопрос уже перестал быть теоретическим. Его очертания проявляются в изменении поведения традиционных союзников Америки и в стремлении её противников заполнить любое пространство, которое она оставляет.

Чтобы понять масштаб перехода от одной системы к другой, в последующих разделах рассматриваются девять ключевых аспектов — начиная с судьбы Организации Объединённых Наций, проходя через кризис западных союзов и заканчивая спором о том, идёт ли речь об упадке американской мощи или лишь о её новом перераспределении.

По каждому из этих направлений будут приведены и сопоставлены конкурирующие аргументы: от тех, кто считает происходящее «реалистическим» переходом к новому порядку, основанному на силе, и тех, кто видит в нём импровизированный демонтаж прежней системы, не имея ясной альтернативы. Затем будет предложен наиболее вероятный сценарий с опорой на имеющиеся аргументы и факты.

Цель такого анализа — представить стратегическое виденье возможных исходов в ближайшие несколько лет и обозначить ранние признаки каждого из направлений развития, чтобы сохранить у тех, кто принимает решения, способность к упреждающей реакции и адаптации к новым реалиям.

Организация Объединённых Наций и переосмысление международной легитимности

С начала своего нынешнего срока Трамп занял конфронтационную позицию по отношению к международной организации ООН, выдвигая лозунг «реформирования международной системы», но используя для этого методы ограничения и вытеснения.

На практике Вашингтон воплотил этот подход в конкретных шагах. Он сократил обязательные взносы в бюджет ООН до минимального уровня и задержал выплату задолженностей, превышающих 1,5 млрд. долларов, что усугубило финансовый дефицит ООН.

Кроме того, США вышли из ряда ключевых структур системы ООН, мотивируя это их предполагаемой предвзятостью или неэффективностью. Уже в первый день пребывания в должности Трамп подписал исполнительный указ о выходе Соединённых Штатов из Всемирной организации здравоохранения и полном замораживании её финансирования.

За этим последовало прекращение участия США в Совете по правам человека ООН (из которого Вашингтон уже выходил в 2018 году) под предлогом его «предвзятости против Америки и «Израиля». Наряду с этим было полностью прекращено финансирование Агентства ООН по помощи палестинским беженцам (UNRWA), которое является крупнейшим поставщиком медицинских и образовательных услуг в секторе Газа.

В ещё одном символическом шаге администрация Трампа объявила о повторном выходе из Организации Объединённых Наций по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО), обвинив её в продвижении «пробуждённых и разделяющих либеральных ценностей», не соответствующих американской политике.

На уровне международных соглашений Вашингтон вновь вышел из Парижского соглашения по климату в начале 2025 года, тем самым дав понять, что прежние коллективные обязательства утратили для него обязательную силу.

Каковы реальные пределы того, что Вашингтон способен осуществить в рамках правовых и политических ограничений?

С юридической точки зрения Соединённые Штаты не могут «распустить» Организацию Объединённых Наций или официально прекратить её деятельность. Однако они обладают значительным влиянием, позволяющим фактически парализовать её работу. Сокращение финансирования и обладание статусом постоянного члена Совета Безопасности дают Америке возможность блокировать способность организации реализовывать решения или инициировать новые миротворческие операции. Уже наблюдались случаи целенаправленного торможения отдельных механизмов: задержка назначения международных должностных лиц из-за возражений Вашингтона, активное использование права вето по вопросам Ближнего Востока, а также продвижение административных «реформ», ограничивающих полномочия Секретариата ООН под лозунгом повышения эффективности.

Тем не менее, существуют политические ограничения, сдерживающие американскую администрацию от доведения этого курса до конца. Внутри страны Конгресс — пусть и без особой настойчивости — выражал обеспокоенность возможным полным выходом США из системы ООН, поскольку это открыло бы Китаю и России более широкие возможности для усиления влияния на международных площадках.

На внешнем уровне по-прежнему сохраняет значение переговорная дипломатия. Многие жёсткие заявления Трампа использовались как инструмент давления для получения уступок, после чего в последний момент происходило смягчение позиций или отказ от первоначальных требований в рамках политических сделок.

Так, например, в 2025 году Вашингтон угрожал радикально реформировать Всемирную торговую организацию или выйти из неё, если не будет изменён механизм урегулирования споров. Однако в итоге США ограничились временной блокировкой работы соответствующего органа, тем самым побудив другие государства к переговорам о реформах.

Иными словами, часть риторики о «прекращении роли» носит переговорный характер и направлена на достижение практических выгод, а не на буквальную реализацию. Тем не менее, общий тренд остаётся очевидным: наблюдается беспрецедентная эрозия легитимности международного права и многосторонних институтов в условиях, когда исторически доминирующая держава отказывается от их соблюдения.

Советник по национальной безопасности США прямо подтвердил этот поворот, заявив: «Международное право не гарантирует нашу безопасность; её обеспечивают наша сила и союзы, которые мы сами выбираем». Эта фраза кратко выражает логику нынешней администрации, а именно: переход от системы правил и институтов к системе сделок и баланса сил.

В этой связи возникает вопрос: сможет ли мир сохранить хотя бы минимальный уровень «согласованной легитимности», если Соединённые Штаты откажутся от своей прежней роли? Или же мы станем свидетелями полного возвращения к легитимности «свершившегося факта», когда «сильный навязывает свою волю, а слабый вынужден подчиниться»?

Ответы на эти вопросы во многом зависят от поведения других международных акторов, прежде всего — традиционных союзников Америки.

Западные альянсы под угрозой: союзники между сомнением и новым перераспределением позиций

Первый год второго президентского срока Трампа ознаменовался нарастающими трещинами в трансатлантическом доверии. На фоне стремления Вашингтона переопределить отношения с союзниками в логике чисто коммерческих расчётов — «безопасность в обмен на деньги» и «союз в обмен на абсолютную лояльность» — государства Европы и Канада оказались перед экзистенциальной дилеммой.

Им придётся либо приспосабливаться к новому курсу США, соглашаясь с давлением и унизительными условиями, либо пытаться выработать стратегическую независимость, чтобы не оказаться «разменной монетой» в американской политике.

В этом контексте два события стали своеобразным отражением нынешнего состояния западного альянса: выступление премьер-министра Канады в Давосе в 2026 году и кризис вокруг Гренландии, возникший между Вашингтоном и его союзниками.

Отражение позиции союзников: канадская речь в Давосе

Невиданным дипломатическим прецедентом стало выступление премьер-министра Канады Марка Карни, который, выступая на трибуне Всемирного экономического форума в Давосе (январь 2026 года), подверг резкой — как завуалированной, так и прямой — критике поведение Соединённых Штатов.

Карни открыто заявил, что «мировой порядок, основанный на правилах, завершил своё существование». Он призвал так называемые «державы среднего звена» — государства среднего уровня мощи, такие как Канада, скандинавские страны и, возможно, некоторые страны Азии — объединиться ради собственной защиты от нарастающего давления великих держав.

По его словам, «когда правила больше не способны защитить вас, вы должны защитить себя сами. Средним державам необходимо действовать сообща, иначе они окажутся не за столом переговоров, а в списке тех, кого подадут в меню».

Это смелое заявление было встречено бурными аплодисментами и даже стоячей овацией, что довольно редкое явление для форума в Давосе. Подобная реакция отражает растущий запрос на альтернативное лидерство или хотя бы на голос союзников, способный уравновесить американскую позицию.

При этом Карни не ограничился теоретическими рассуждениями. Он фактически приступил к практическим шагам по снижению экономической зависимости Канады от США, заключая торговые соглашения с Китаем и выстраивая партнёрства со странами Ближнего Востока в ходе своего зарубежного турне.

Он прямо указал на это, подчеркнув, что Канада стремится «выстроить стратегическую независимость в сферах торговли, энергетики и других ключевых областях» на фоне непредсказуемости американской политики.

Эта публичная позиция вызвала резкую реакцию Трампа. Он сразу же заявил, что «Канаде следует помнить, что она живёт благодаря щедрости Соединённых Штатов… в следующий раз тебе стоило бы поблагодарить нас, Марк», — обращаясь к Карни напрямую перед широкой аудиторией.

Более того, Трамп пошёл ещё дальше в провокации своего северного союзника. За день до выступления он опубликовал сгенерированное с помощью искусственного интеллекта изображение, на котором Канада и Гренландия были обёрнуты американским флагом, что стало шокирующим намёком на идею «присоединения» канадских территорий.

Подобные беспрецедентные действия американского президента в отношении соседнего союзного государства серьёзно встревожили канадское общество. Опросы общественного мнения зафиксировали рост тревоги и недовольства: снизилась доля тех, кто считает США надёжным партнёром, а сами канадцы начали бойкотировать отдельные американские товары и заметно сократили поездки в Соединённые Штаты в ответ на угрожающую риторику.

Тем не менее, Оттава сохранила дипломатическую осторожность в отношениях с Вашингтоном. Несмотря на жёсткую риторику, Карни впоследствии был вынужден смягчить ряд мер, стремясь возобновить торговые переговоры, например, он отозвал предложение о введении налога на цифровые услуги, вызвавшее раздражение США, а также принёс извинения за канадскую рекламу, сочтённую оскорбительной для Трампа.

Это наглядно демонстрирует ограниченность манёвренных возможностей союзников, оказавшихся между двух огней. С одной стороны — полное подчинение логике американской силы, что по предупреждению Карни «не принесёт им безопасности, а лишь сделает их более уязвимыми для эксплуатации». С другой — риск серьёзного экономического и оборонного противостояния с Вашингтоном, последствия которого окажут на них влияние не в равной степени.

Речь Карни в Давосе не была единичным эпизодом, а явилась отражением нарастающей тенденции «тихого бунта» со стороны некоторых союзников. По другую сторону Атлантики, несмотря на различия в стиле, многие европейские лидеры разделяют мнение Канады, что слепая зависимость от Вашингтона становится всё более опасной.

Один из европейских дипломатов заметил по этому поводу: «Это уже не временные разногласия с Вашингтоном — мы стоим на распутье ценностей и интересов. Нам необходимо самим обеспечить своё региональное будущее».

Подобный настрой воплощается в конкретных шагах европейских стран, о которых речь пойдёт далее. Однако прежде следует остановиться на факторе, который, возможно, стал последней каплей переполнившей чашу терпения западного лагеря, а именно — на кризисе вокруг Гренландии.

Гренландия: критическое испытание брешей в альянсе

Корни этого кризиса восходят к 2019 году, когда Дональд Трамп впервые выразил желание приобрести Гренландию из-за её богатых ресурсов и стратегического значения в Арктике. Тогда Дания с иронией отвергла эту идею, однако то, что казалось «плохой шуткой», в 2025-2026 годах превратилось в серьёзный геополитический кризис внутри западного лагеря.

После возвращения к власти Трамп вновь поднял этот вопрос уже в гораздо более жёсткой форме. Он потребовал начать переговоры о продаже или передаче острова, намекнув, что в случае отказа «существуют и другие способы».

В начале 2026 года напряжённость ещё больше возросла: Вашингтон объявил о введении поэтапных торговых пошлин против Дании и ряда европейских стран, чтобы вынудить их согласиться на сделку. Размер тарифов в отношении этих стран должен был увеличиться с 10% до 25% в течение нескольких месяцев.

Одновременно с этим в публикациях в социальной сети «TruthSocial» Трамп использовал такие формулировки, которые можно было понять как требование «полного владения» островом.

Перед лицом беспрецедентной ситуации — когда президент США оказывает давление на более слабого союзника по НАТО в вопросе суверенитета — реакция начала развиваться по трём основным направлениям.

Первое — дипломатическое. Была создана американо-датско-гренландская рабочая группа, которая собралась в Вашингтоне 14 января 2026 года для обсуждения вопросов национальной безопасности в Арктике без затрагивания темы суверенитета. Однако различия в публичных заявлениях лишь усилили сомнения: Копенгаген говорил о защите «территориальной целостности королевства», тогда как Вашингтон представлял эту группу как механизм обсуждения «приобретения» острова Соединёнными Штатами, что свидетельствует о политико-суверенном, а не техническом характере спора.

Второе направление — внутриполитическое в США. Конгресс оперативно предпринял шаги, направленные на предотвращение возможной военной авантюры, выдвинув законодательные инициативы, запрещающие финансирование военных действий против союзника по НАТО, включая операции против датских или других европейских сил, защищающих Гренландию.

Этот курс выявил раскол внутри американских элит: часть политического истеблишмента рассматривает линию Трампа как рискованную ставку, способную нанести долговременный ущерб репутации США и их союзническим отношениям.

Третье направление — европейско-атлантическое сдерживание. Дания усилила своё военное присутствие на острове и объявила о проведении учений, тогда как ряд европейских стран направил в Гренландию символические военные подразделения в качестве превентивного сигнала сдерживания.

Несмотря на ограниченность этих сил, само их присутствие повышает цену любого американского решения и переводит кризис из плоскости «давления на Данию» в риск прямого политического и символического столкновения внутри НАТО.

Атлантический совет отметил, что сценарий «оккупации без последствий» становится всё менее реалистичным. При этом европейские государства избегали жёсткой риторики, предпочитая говорить о «укреплении безопасности в Арктике», однако уже само употребление понятия «сдерживание» в отношении Вашингтона свидетельствует о беспрецедентном падении уровня доверия.

Этот кризис поставил западный лагерь перед решающим испытанием, ведь сама мысль о возможном столкновении внутри НАТО ради защиты территории государства-члена является крайне тревожным сигналом.

По мнению Стивена Вертхайма, стремление к присоединению Гренландии угрожает не только трансатлантическим отношениям, но и может вызвать раскол внутри самой Европы. Одни государства, в большей степени зависящие от американских гарантий безопасности, могут склониться к «умиротворению» Трампа посредством определённых уступок. Другие же рассматривают этот вопрос как неприкосновенную красную линию суверенитета.

Тем самым возникает риск европейского раскола, кроющегося между подходами «связь с Вашингтоном любой ценой» и «европейский суверенитет любой ценой».

Дополнительно европейцы также столкнулись и с нарастающими издержками в виде череды унижений и разногласий: от жёсткого торгового давления до сцены публичного унижения Владимира Зеленского в Белом доме, а также сокращения координации в сфере безопасности по ключевым вопросам.

Тем не менее, Европа продемонстрировала определённую степень сплочённости и способность извлекать уроки: они противостоят попыткам политики «разделяй и властвуй», усиливают британско-европейское сближение и заключают новые соглашения в сфере безопасности. Это означает, что на данном этапе кризис, скорее, укрепил их единство, чем привёл к расколу.

Однако предупреждения остаются в силе. Если американский «зонтик безопасности» продолжит ослабевать или приобретёт откровенно враждебный характер, скрытые противоречия между европейскими странами могут выйти на поверхность — как об этом предупреждает американский политолог Джон Миршаймер. Поэтому в Европе формируется прагматичный подход, сочетающий дипломатическое «выигрывание времени» с постепенным наращиванием собственной мощи: увеличение оборонных расходов, развитие военной и технологической промышленности, снижение зависимости от внешних поставок в жизненно важных цепочках, а также расширение повестки стратегической автономии — в энергетике, производстве микрочипов, добыче критически важных минералов и создании независимых платёжных систем.

Итоговая картина такова: в 2026 год западный альянс входит ослабленным, но ещё не сломленным. Европа стремится превратить пережитые унижения в стимул для восстановления своей способности действовать самостоятельно.

Ключевой стратегический вопрос остаётся открытым: смогут ли Европа, Канада и Япония восполнить вакуум лидерства, если Соединённые Штаты продолжат двигаться по нынешнему курсу, или же технологическое и военное отставание — несмотря на ухудшение отношений — будут по-прежнему удерживать их в орбите Вашингтона?

Москва–Пекин–Украина: приоритеты в противостоянии и перегруппировка сил

На фоне занятости Соединённых Штатов переустройством союзов и повышением стоимости зависимости от них возникает ключевой вопрос: каким образом администрация Дональда Трампа будет выстраивать политику в отношении двух сближающихся соперников — России и Китая? Останется ли конфронтация открытой сразу с обеими державами или же Вашингтон попытается расставить приоритеты между ними?

Аналитические оценки расходятся по двум основным направлениям. Первая точка зрения предполагает, что США могут попытаться ослабить российско-китайское сближение, стремясь склонить Москву на свою сторону или предложив ей определённые уступки.

Вторая позиция исходит из того, что Вашингтон стремится снизить нагрузку на себя, связанную с украинским направлением, чтобы сосредоточить стратегическое внимание на Китае как на более серьёзном и долгосрочном сопернике.

Поскольку украинский конфликт стал ареной пересечения интересов Москвы, Пекина и Вашингтона, отслеживание хода войны позволяет лучше понять логику перераспределения приоритетов в мировой политике.

Украина — от быстрой сделки к реалистическому перераспределению позиций

Трамп вступил в Белый дом в январе 2025 года с обещанием быстро завершить войну, что вызвало тревогу как в Киеве, так и европейских столицах. Уже в первые недели появились признаки давления: сокращение прямой военной поддержки и негласное подталкивание к прекращению огня на предварительных условиях.

Напряжение достигло своего пика во время встречи в Белом доме 28 февраля 2025 года с Владимиром Зеленским, где по утечкам была предложена формула урегулирования, предполагающая отказ Украины примерно от 20% своей территории в обмен на прекращение боевых действий. В Киеве и Европе это было воспринято как «капитуляция», особенно на фоне усиливающихся разговоров о возможной сделке после саммита Трампа и Владимира Путина в Анкоридже в августе 2025 года.

Однако попытка «быстрой сделки» столкнулась с решающими препятствиями.

Во-первых, жёсткая позиция Москвы. Путин настаивал на максималистских требованиях — демилитаризации Украины, смене её политического режима, международном признании аннексии территорий и отмене санкций. Это сделало соглашение трудно реализуемым даже с точки зрения самой администрации Трампа.

Во-вторых, давление союзников и самой Украины. Европейские страны активизировали усилия, чтобы не допустить отказа Вашингтона от поддержки Киева. Были предложены обсуждения альтернативных гарантий безопасности со стороны НАТО в случае прекращения огня, сопровождавшиеся предупреждениями о том, что «несправедливый мир» способен заложить основу для ещё более масштабной войны в будущем.

В-третьих, внутриполитические расчёты в США. Политическая атмосфера — даже в более широких кругах Республиканской партии — не была готова принять резкий разворот в пользу России, что существенно сузило возможности Белого дома для манёвра.

От разочарования в Москве к «сбалансированному курсу»

К концу 2025 года Трамп оказался перед дилеммой: быстрого мира добиться не удалось, но и игнорировать войну стало невозможно. Ещё более тревожным фактором стало то, что Москва не отдалилась от Пекина, а напротив — укрепила сближение посредством последовательных саммитов с Си Цзиньпином, подтвердивших курс на «партнёрство без границ».

Это фактически провалило идею перетянуть Москву на свою сторону за счёт уступок по Украине и заставило Вашингтон скорректировать подход. В сентябре 2025 года риторика в адрес России стала жёстче, усилилась разведывательная поддержка Украины, а также появились сообщения о возможных поставках более современных вооружений, но уже осторожнее и в меньших объёмах, чем предполагалось в начале президентского срока.

Подобный подход был продиктован не столько симпатией к Украине, сколько стремлением избежать впечатления, что США просто отступают, а также опасением окончательно подтолкнуть Россию в сторону Китая.

К началу 2026 года политика США оформилась в виде «срединного курса»: помощь Украине сохраняется, но уже не является безграничной. Поставки боеприпасов и средств ПВО идут медленнее, а сама помощь сопровождается более жёсткими условиями. Вопрос о вступлении Украины в НАТО фактически снят с повестки. Основная цель такой линии — предотвратить поражение Украины, не доводя ситуацию до опасной эскалации и расширения войны.

Ключевой приоритет — сдерживание оси Москва–Пекин без крупных уступок

Практический вывод выглядит следующим образом: Вашингтон стремится сдерживать сближение России и Китая, не идя при этом на серьёзные стратегические уступки Москве. Для этого он проводит тонкую линию баланса: оказывает Украине достаточную поддержку, чтобы не допустить решающей победы России и сохранить устойчивость Киева, но при этом сознательно избегает шагов, которые могли бы радикально изменить ход войны, привести к ударам по территории России или расширению конфликта.

Неявное послание Москве звучит так: США не стремятся к её свержению, но и не позволят ей добиться своих целей силой.

Что касается Китая, он тактически выигрывает от затяжного конфликта, поскольку тот истощает ресурсы Запада и рассеивает его внимание. В то же время российско-китайское сближение превращается для Пекина в инструмент двойного давления на Вашингтон.

Поэтому американская стратегия постепенно сводится к тому, чтобы по возможности «заморозить» российское направление и сосредоточиться на Китае как на главном долгосрочном сопернике.

На практике это означает постепенное перераспределение бремени украинского вопроса на Европу: рост европейского финансирования и поставок вооружений при «дозированной» американской поддержке, которая призвана предотвратить коллапс, но не предполагает полного вовлечения США в это дело.

Сценарии развития украинского конфликта в ближайшие два года и их ранние признаки

Первый сценарий: соглашение, закрепляющее российские достижения. Речь идёт о договорённости, которая узаконит контроль России над обширными территориями в обмен на прекращение огня и предоставление Украине многосторонних гарантий безопасности (вместо членства в НАТО) с возможным последующим обсуждением окончательного статуса.

Признаки: активизация американо-российских переговоров на уровне интересов национальной безопасности, жёсткое давление Запада на Киев с целью прекращения огня, а также сигналы о частичном смягчении санкций.

Последствия: выигрыш для Москвы и Пекина (в виде нарратива о «отступлении Запада»), потери для Украины и Европы, а также опасный прецедент для международного права.

Второй сценарий: затяжной конфликт низкой интенсивности. Отсутствие решающего соглашения и одновременно отсутствие коллапса: периодические боевые столкновения при продолжающейся западной поддержке, не позволяющей России добиться прорыва, и при постоянном взаимном истощении сторон.

Признаки: помощь продолжается, но без жёсткого давления на Киев к уступкам; Москва не идёт на компромиссы; США сохраняют жёсткую риторику, избегая прямого столкновения.

Последствия: относительным бенефициаром оказывается Китай — благодаря усилению зависимости России от него и отвлечению внимания Запада при том, что все вовлечённые в конфликт стороны несут издержки затяжного противостояния.

Третий сценарий: резкое изменение баланса или масштабная эскалация. Возможен неожиданный поворот — либо значительный успех Украины благодаря получению качественно новых военных возможностей, либо стратегическая эскалация со стороны России для выхода из тупика вплоть до крайне рискованных шагов.

Признаки: массированная передача Украине вооружений, способных радикально изменить ход войны, либо необычные угрозы и действия Москвы, связанные с применением высокоэффективных средств.

Последствия: наименее вероятный, но самый опасный вариант — может вынудить США к жёсткому ответу и привести к расширению конфликта.

Сжатый итог: Вашингтон стремится расставить приоритеты, избегая двух ловушек одновременно — крупной войны в Европе и «бесплатной» победы России, которая усилила бы ось Москва–Пекин. Поэтому наиболее вероятной выглядит политика «холодного балансирования»: управляемый конфликт, ограниченная поддержка, достаточная для сдерживания, но не для окончательной победы, и сохранение стратегического приоритета на сдерживание Китая — по крайней мере, до тех пор, пока радикальные изменения не заставят пересмотреть расчёты.

Последний всплеск силы или начало упадка? Дискуссия о будущем американской гегемонии

Политика нынешней администрации Трампа вызывает ожесточённые споры среди экспертов относительно того, что означают эти шаги для исторического положения Соединённых Штатов как имперской державы.

Наблюдаем ли мы «последний всплеск силы» — чрезмерную демонстрацию мощи перед началом упадка, что напоминает судьбу прежних империй, которые усиливая принуждение, в конечном итоге истощались из-за чрезмерного бремени? Или же происходящее представляет собой «рациональное перераспределение позиций» великой державы, стремящейся скорректировать курс путём сокращения обязательств и концентрации на ключевых интересах, тем самым продлевая собственное доминирование на новых условиях?

Далее изложим две конкурирующие позиции с последующей попыткой определить более вероятную из них, а также предложим практический критерий проверки каждой гипотезы.

Тезис об упадке империи: эрозия легитимности и истощение союзов

Сторонники этой точки зрения считают, что внешняя политика Трампа воплощает форму «голого империализма», лишённого прежних идеологических оправданий, и тем самым ускоряет снижение глобального влияния США.

Историк Стивен Вертхайм («Фонд Карнеги») утверждает, что Трамп фактически отказался даже от тех идеологических аргументов, которыми его предшественники обосновывали гегемонию — таких как демократия и права человека, — и всё чаще открыто заявляет, что действует из соображений «захвата нефти» или иных сугубо материальных интересов.

Подобная тактическая «честность» оборачивается серьёзной стратегической потерей, поскольку лишает Соединённые Штаты того, что принято называть «моральной легитимностью» в глазах международного сообщества.

В результате, например, Китай получает возможность позиционировать себя как более ответственную державу и оправдывать своё влияние как более уважительное к международному праву по сравнению с действиями Вашингтона.

Кроме того, снижение планки стандартов приводит к тому, что Москве и Пекину достаточно предпринимать сравнительно умеренные шаги, чтобы выглядеть «менее плохими» на фоне американской политики в восприятии значительной части мирового сообщества.

Подобная эрозия имиджа и легитимности является классическим признаком фазы имперского упадка, когда доминирующая держава утрачивает добровольное согласие и доверие других акторов и начинает всё больше полагаться исключительно на принуждение.

Ещё одним аспектом является истощение союзнических связей и отчуждение союзников. События последних двух лет свидетельствуют о нарастающем кризисе доверия к американским альянсам по всему миру: от Европы, где некоторые официальные лица уже сравнивают отношения с Вашингтоном с «унизительной зависимостью» до Канады, ощущающей экзистенциальную угрозу со стороны своего союзника-соседа, и стран Азии, пребывающих в замешательстве из-за заигрывания Трампа с Ким Чен Ыном — лидером Северной Кореи — и последующим игнорированием интересов союзников.

Подобная ситуация указывает на постепенное размывание сети союзов, которая традиционно считалась главным множителем силы Соединённых Штатов. На пике «Холодной войны» один из известных стратегов писал, что «союзы Америки — это её империи», имея в виду, что американская имперская система основана не на прямой оккупации, а на добровольном согласии государств находиться под защитой Вашингтона.

Если же эти союзы утрачивают веру в американское лидерство и вынуждены всё больше полагаться на собственные силы или искать альтернативных партнёров, это становится очевидным признаком упадка.

Именно такой процесс постепенно разворачивается сегодня. Например, Япония и Австралия активнее рассматривают возможность расширения сотрудничества в сфере безопасности с Индией и Великобританией, как форму альтернативных союзов, опасаясь непредсказуемости американской политики.

Традиционные партнёры США на Ближнем Востоке, такие как Саудовская Аравия и Объединённые Арабские Эмираты, так же значительно активизировали контакты с Китаем и Россией в сфере вооружений и энергетических соглашений, что ранее было менее заметно. Это отражает их ощущение того, что американский «зонтик безопасности» уже не является безусловной гарантией.

Все эти процессы указывают на постепенное разложение того, что после 1945 года называли Pax Americana — «американским миром». Вероятно, мир вступает в период вакуума и нестабильности, который может предшествовать формированию нового международного порядка.

Также к этому добавляется фактор издержек лидерства и внутреннего истощения. Некоторые аналитики утверждают, что Трамп скорее ослабляет мощь своей страны, чем усиливает её. Несмотря на лозунг «Америка прежде всего», в действительности при его правлении Соединённые Штаты не сократили ни бюджетный дефицит, ни государственный долг — напротив, долговая нагрузка достигла рекордных значений. По оценкам, к концу 2024 года федеральный долг превысил 36 триллионов долларов (около 140% ВВП), а годовой дефицит в 2024 году составил примерно 1,8 триллиона долларов — показатели, которые исторически считаются неустойчивыми. Политика Трампа, направленная на снижение налогов при одновременном увеличении расходов на безопасность и миграционный контроль, лишь усугубляет дефицит. Безусловно, Соединённые Штаты технически обладают возможностью финансировать свои обязательства за счёт эмиссии доллара, однако чрезмерное использование этого механизма без структурных реформ может со временем подорвать доверие инвесторов и ослабить позиции американской валюты на глобальном уровне в долгосрочной перспективе.

К этому добавляется усилившаяся внутренняя поляризация общества. Политический кризис — выражающийся в сомнениях относительно честности выборов, а также в культурных и этнических расколах — подрывают мягкую силу США и привлекательность их модели, одновременно снижая способность политического руководства страны сосредоточиться на внешних вызовах.

Исторический опыт показывает, что любая империя разрушалась прежде всего изнутри, когда обострялись их финансовые и социальные кризисы. Наблюдатели опасаются, что Соединённые Штаты могут вступать в стадию, которую иногда называют «поздней республикой» — по аналогии с Римом, когда страна всё ещё сохраняет значительную военную мощь, но её институты постепенно изнашиваются, а внутренние конфликты усугубляют общий кризис.

Короче говоря, логика тезиса об упадке утверждает, что нынешний «всплеск силы» Соединённых Штатов, проявляющийся в демонстрации военной мощи и навязывании своей воли, на самом деле является признаком слабости, а не силы.

Это попытка добиться результатов посредством принуждения после того, как способность достигать их через убеждение и согласование заметно сократилась. Соответственно, подобная линия лишь ускоряет процесс отдаления государств от американского лидерства и формируется вакуум, который либо заполнят другие державы, либо это приведёт к хаосу.

Сторонники этой точки зрения полагают, что при сохранении нынешнего курса уже в течение ближайшего десятилетия может возникнуть по-настоящему многополярная мировая система, основанная на региональных балансах сил: Китай будет играть ведущую роль в Азии, Россия — в своём региональном пространстве, возможны также европейские интеграционные блоки и другие центры силы, тогда как сами Соединённые Штаты сосредоточатся преимущественно на собственном континентальном окружении.

Как гласит известная метафора, «новая Римская держава горит изнутри, теряя лояльность своих провинций».

Тезис о рациональном перераспределении: сокращение бремени и новые условия гегемонии

В противоположность предыдущему тезису, другая группа аналитиков считает, что действия Трампа, несмотря на их внешнюю хаотичность, могут представлять собой давно назревшую стратегическую коррекцию международной роли США.

Согласно этой позиции, на протяжении десятилетий Соединённые Штаты несли на себе чрезмерную нагрузку поддержания мирового порядка: обеспечивали безопасность союзников, финансировали международные институты, гарантировали свободу морских путей и многое другое, и всё это зачастую в ущерб собственной экономике и благосостоянию граждан. Поэтому, с их точки зрения, настало время более справедливого распределения издержек.

С этой позиции политика Трампа, пусть и грубая и лишённая дипломатической изящности, позволила добиться результатов, которые не удавались его предшественникам. Наиболее ярким примером называют резкий рост оборонных расходов стран НАТО. Европа десятилетиями откладывала увеличение военных бюджетов, однако Трамп открыто пригрозил выходом США из альянса, если союзники не возьмут на себя большую финансовую ответственность.

В итоге на саммите 2025 года партнёры согласились довести оборонные расходы до 5% ВВП — шаг, который многие аналитики расценивают как историческое достижение, ставшее возможным именно благодаря нетрадиционному стилю давления со стороны Трампа.

Аналогичным образом в сфере торговли Трамп ввёл жёсткие тарифные меры против Китая, что заставило азиатских союзников США почувствовать, что Вашингтон, наконец, серьёзно настроен на противодействие практикам Пекина, которые они считают вредными.

Даже в Латинской Америке военная операция США по свержению режима Мадуро в Венесуэле в начале 2026 года — несмотря на её противоречие прежним лозунгам Трампа — была интерпретирована рядом стратегов как подтверждение принципа Монро и восстановления американского доминирования в Западном полушарии.

Сторонники этого подхода говорят о своеобразной «доктрине Донро» — сочетании националистической риторики Трампа с историческим принципом Монро. Её суть заключается в концентрации американской силы в собственном региональном окружении и вытеснении оттуда внешних держав при одновременном относительном сокращении обязательств в более отдалённых и менее выгодных регионах.

Сторонники этого направления подчёркивают, что уход с отдельных направлений следует рассматривать не как отступление, а как перераспределение усилий.

Так, сокращение внимания к Ближнему Востоку — в частности, к Сирии и Афганистану, и отказ от политики «государственного строительства» в этих регионах, позволили высвободить ресурсы для укрепления собственной мощи США или их перенаправления на соперничество с другими великими державами.

Даже давление на союзников, каким бы болезненным оно ни было, по их мнению, способствует формированию более зрелых партнёрских отношений, при которых каждая сторона несёт свою долю ответственности.

Иными словами, администрация Трампа меняет сам «контракт о союзах»: если раньше Америка обеспечивала безопасность практически бесплатно, то теперь отношения всё больше строятся по принципу «услуга в обмен на оплату».

Подобный подход может выглядеть холодным и прагматичным, однако, возможно, именно он является единственно устойчивым с точки зрения внутренней политики США. Общественное мнение в стране всё меньше готово принимать роль «мирового полицейского» без ощутимого возмещения этого.

И если такие богатые страны, как Германия и Япония, будут вынуждены брать на себя большую ответственность за собственную оборону, то в конечном итоге это снизит нагрузку на американскую экономику и сохранит сами союзы, но в новых формах — более гибких, с увеличенным финансовым вкладом союзников.

С исторической точки зрения некоторые исследователи сравнивают Трампа с Цезарем в поздний период Римской державы — правителем, который осознал необходимость перегруппировки и внутреннего упорядочения вместо чрезмерного имперского расширения.

По их мнению, если Соединённые Штаты продолжат придерживаться прежней модели, время будет не на их стороне, поскольку Китай набирает силу и постепенно изматывает американскую экономику в долгосрочном стратегическом соперничестве. Поэтому прагматизм требует перераспределения усилий — сосредоточения на главной угрозе, которой считается Китай, даже если это означает неидеальные компромиссы на других направлениях, например — в украинском конфликте. Одновременно необходимо укреплять стратегическую глубину — то есть собственное региональное окружение, что объясняет жёсткую политику Трампа в отношении любого китайского или российского присутствия в Западном полушарии.

Подобный подход фактически ведёт к формированию мирового порядка, основанного на «сферах влияния». Однако такой порядок не обязательно будет катастрофическим. Напротив, он может оказаться более стабильным, чем попытки навязать всем единый глобалистский проект и универсальные ценности.

В этом контексте часто вспоминают идеи немецкого правоведа и философа Карла Шмитта, утверждавшего, что естественным состоянием международной системы является раздел мира на зоны влияния, где каждая великая держава обеспечивает порядок в своём регионе, а между крупными силами сохраняется баланс.

На практике, Трамп способствует своеобразной «регионализации» мирового порядка: Соединённые Штаты концентрируются на руководстве в Западном полушарии, Россия — в прилегающем евразийском пространстве, Китай — в Восточной Азии, тогда как Европа может стремиться к большей самостоятельности, оставаясь при этом близким партнёром Вашингтона.

Такой порядок, несмотря на свою жёсткость, потенциально способен обеспечить определённую устойчивость, поскольку каждая держава будет занята поддержанием стабильности в собственной зоне ответственности, а не вступать в прямое противостояние со всеми и повсюду.

Трамп, безусловно, не излагает подобные концепции в теоретической форме, однако его поведение во многом отражает именно такую логику. Примером служит его открытое восхищение бывшим президентом США Джеймсом Полком — правителем XIX века, который вёл войну с Мексикой и значительно расширил территорию Соединённых Штатов. Трамп даже разместил его портрет в Овальном кабинете.

Этот символический жест можно рассматривать как указание на то, что Трамп видит себя, скорее, расширителем влияния в своём регионе (Латинская Америка), чем архитектором образцового мирового порядка. В то же время Трамп демонстрирует меньшую заинтересованность в отдалённых конфликтах или в продвижении «универсальных ценностей», что проявляется, например, в его сдержанной позиции по тайваньскому вопросу. Иными словами, он проводит на 100% реалистичный подход: действовать там, где Соединённые Штаты способны обеспечить доминирование, прежде всего — в Западном полушарии, избегать чрезмерного истощения в регионах, где сильны другие державы, таких как Восточная Европа или Тайвань, и при необходимости идти на прагматичные сделки, в том числе — негласные, например, с Северной Кореей или Ираном.

Сторонники этой позиции считают, что текущая политика, несмотря на краткосрочные репутационные потери — может продлить период американского превосходства. Поскольку она освобождает США от бремени глобальной ответственности, делает их более гибкими и мобильными, а главное — чётко обозначает для противников «красные линии» Вашингтона. Например, когда Трамп противодействовал китайскому влиянию в странах своего континента (запрещал участие китайских компаний в проектах и жёстко угрожал Кубе и Венесуэле), он ясно дал понять Пекину: «Это моя сфера, не переходи границу». В то же время он фактически избегал прямого противостояния с Китаем в Южно-Китайском море (громкие заявления без решительных действий), что может восприниматься как ответное послание: «Ваша зона так же принимается во внимание».

Если такая негласная взаимность сохранится, это действительно может снизить вероятность глобального столкновения, поскольку возникнет взаимное признание сфер влияния — пусть даже без формальных соглашений.

В целом логика «перераспределения позиций» исходит из предположения, что Трамп не является изоляционистом в традиционном смысле слова — он не стремится полностью вывести Соединённые Штаты из мировых дел, а, скорее, заново определяет круг жизненно важных интересов страны. С его точки зрения, Америка должна стать более структурно устойчивой и сильной — прежде всего в экономическом плане и в плане внутренней самодостаточности, даже если ради этого придётся отказаться от части риторических «прикрас», связанных с универсальными ценностями.

Сторонники этого подхода считают, что такая линия в конечном счёте делает Соединённые Штаты более подготовленными к долгосрочному соперничеству. Ведь страна по-прежнему остаётся крупнейшей военной державой и, несмотря на изменения в стратегии, сохраняет присутствие в Евразии — через систему азиатских союзов и НАТО, пусть и на обновлённых условиях. Кроме того, в распоряжении США остаются ключевые преимущества — технологическое лидерство и финансовая мощь, основанная на доминирующей роли доллара, — и эти позиции пока не подверглись серьёзному подрыву. Поэтому нынешний период может рассматриваться как своего рода «передышка и перегруппировка», позволяющая Соединённым Штатам дольше выдерживать давление в условиях усиления Китая.

Сторонники данной точки зрения указывают и на то, что, несмотря на всю громкую риторику, фактического ухода США из стратегически важных регионов не произошло. Американские войска не покинули Европу и Восточную Азию; напротив, в ряде случаев их присутствие даже усилилось, например, за счёт дополнительного размещения бомбардировщиков на острове Гуам или нового перераспределения сил в Польше.

Из этого делается вывод, что американский государственный аппарат — так называемое «глубинное государство» — в определённой мере уравновешивает курс Трампа, позволяя сохранить базовые элементы традиционной гегемонии, пусть и адаптированные к некоторым трамповским личным подходам.

Сравнение и проверка на практике

Сегодня трудно однозначно определить, какая из двух концепций ближе к истине, и, вероятно, каждая из них содержит долю правды. Однако при комплексном рассмотрении всей картины можно предположить, что нынешний курс администрации Трампа в большей степени напоминает краткосрочную импровизацию, чем тщательно продуманную долгосрочную стратегию, и в итоге он, скорее, нанесёт ущерб имперским позициям Соединённых Штатов, чем укрепит их. Да, Трампу удалось добиться определённых тактических успехов, например, добиться увеличения финансовых взносов союзников и усилить торговое давление на Китай. Но эти достижения остаются уязвимыми и могут оказаться временными. Они были достигнуты главным образом за счёт принуждения и страха, а не благодаря убеждению партнёров в необходимости устойчивого нового порядка.

Возникает вопрос: что произойдёт, если Трамп уйдёт с политической сцены?

Во многих случаях подобные обязательства могут быстро исчезнуть, поскольку союзники увеличивали расходы не столько из убеждённости в собственных интересах, сколько из-за давления или стремления избежать конфликта с Вашингтоном. Что касается Китая, то он, вероятно, будет ждать удобного момента для ослабления внешнего давления, чтобы вновь активизировать свою экспансию. Таким образом, достигнутые результаты лишены прочной устойчивости, поскольку они не основаны на институциональных соглашениях или на согласованном стратегическом видении.

Кроме того, до сих пор не наблюдается реального снижения внешнего бремени Соединённых Штатов. Американские вооружённые силы по-прежнему размещены в десятках стран, а юридические обязательства в сфере обороны остаются неизменными — США всё ещё связаны формальными договорами о защите множества государств.

Да, Трамп сократил степень вовлечённости на отдельных направлениях — например, в украинском конфликте и на Ближнем Востоке, однако военные контингенты и инфраструктура в целом сохранены. Возможно, это делается с целью сохранить рычаги давления и посмотреть, какие выгоды можно от этого получить. Подобная ситуация усиливает впечатление импровизационного подхода: политика колеблется между попытками ухода и новыми формами вовлечения в зависимости от текущей конъюнктуры или желаемых политических сделок.

Эти противоречия проявлялись неоднократно: от внезапного военного вмешательства в Венесуэле — несмотря на критику своих предшественников за подобные интервенции, — до отказа в последний момент от запланированных ударов по Ирану и поспешного вывода войск из северной Сирии, за которым последовало их повторное размещение на востоке страны с акцентом на контроль энергетических ресурсов.

Такие колеблющиеся шаги подрывают образ Соединённых Штатов как последовательного государственного актёра и создают впечатление политики, зависящей от сиюминутных настроений. В результате упускается возможность выработать долгосрочную стратегию формирования нового мирового порядка, о которой говорят сторонники нынешнего курса.

Исходя из этого, можно предложить своего рода будущие критерии проверки каждой из гипотез

Первый — тест на упадок

Если тезис об имперском упадке влияния верен, мы можем стать свидетелями переломного события, символизирующего крах американского влияния — например, внезапного и хаотичного выхода США из какого-либо союза или региона (подобно уходу Великобритании «к востоку от Суэца» в 1971 году), либо военного поражения, либо серьёзного экономического кризиса, подрывающего внутреннюю устойчивость страны.

В качестве примера можно представить ситуацию, при которой Япония и Южная Корея в будущем решат заключить самостоятельное соглашение в сфере безопасности с Китаем из-за утраты доверия к американским гарантиям — это стало бы серьёзным признаком стратегического упадка. Аналогично, внезапное ослабление доллара и утрата им статуса ключевой мировой валюты в пользу юаня или евро вследствие долговой политики, означали бы удар по фундаментальным основаниям американской мощи.

Второй — тест на успешное перераспределение позиций

Если же верна гипотеза об укреплении силы через пересмотр приоритетов, тогда можно ожидать относительной стабилизации основных театров противостояния — например, завершения войны в Украине на относительно приемлемых условиях, отсутствия крупного конфликта вокруг Тайваня, сохранения союзов, но уже на новых финансовых условиях, а также отказа США от дорогостоящих военных интервенций.

В качестве иллюстрации: если к 2028 году Соединённые Штаты не окажутся втянутыми в крупную войну, НАТО сохранит своё существование при более высоком уровне европейского финансирования, а Китай воздержится от вторжения на Тайвань благодаря сдержанному, но действенному американскому сдерживанию, тогда можно будет говорить о том, что стратегия Трампа действительно позволила «сохранить мощь и избежать истощения».

Ещё одним показателем успеха стало бы относительное улучшение экономических индикаторов США — например, сокращение торгового дефицита и рост внутреннего промышленного инвестирования вследствие возвращения производственных цепочек в страну. Это могло бы свидетельствовать о том, что акцент на внутреннем развитии принёс ощутимые результаты.

Пока что ранние признаки демонстрируют тревожную смесь тенденций. Союзы ещё не рухнули окончательно, например, политика сдерживания вокруг Гренландии помогла предотвратить наихудшие сценарии, однако уровень доверия снизился до беспрецедентных значений.

Соперники, такие как Китай и Россия, не добились полной победы, но их взаимное сближение заметно углубилось. Внутренняя ситуация в США так же не привела к системному коллапсу, однако поляризация общества, инфляционное давление и рост долговой нагрузки становятся всё более ощутимыми.

Это позволяет предположить, что мир находится в нестабильной переходной фазе, исход которой определит, склонится ли историческая динамика к сценарию падения «нового Рима» в хаос, или же Соединённые Штаты сумеют найти инновационную форму сохранения своего доминирования.

Импровизация при отсутствии стратегического видения: разрыв между принятыми решениями и их реализацией и риски неопределённости

Несмотря на громкие политические лозунги, наблюдатели отмечают, что администрация Трампа нередко предпринимает масштабные шаги без ясного представления о последующих действиях. Это приводит к разрыву между принятыми решениями и их практическими результатами.

Подобный импровизационный стиль создаёт устойчивую атмосферу неопределённости, при которой даже экономическое преимущество США оказываются неспособными в полной мере трансформировать политические решения в долгосрочные выгоды.

Так, когда в 2025 году Трамп объявил о введении всеобъемлющих тарифов на импорт из восьми европейских стран в качестве меры давления, у администрации не оказалось чёткого плана дальнейших действий. Возникли вопросы: как отреагируют европейцы, и какие последствия это вызовет для американских компаний?

В результате на рынках возникла паника, а многие инвестиционные проекты были отложены на месяцы в ожидании прояснения политического курса. Позднее Трамп частично отказался от этих тарифов после получения ограниченных уступок, однако ущерб уже был нанесён: европейские компании начали диверсифицировать свою деятельность, сокращая зависимость от американского рынка и увеличивая инвестиции в азиатском направлении. Одновременно американский бизнес стал жаловаться на потерю доли на внешних рынках из-за ответных европейских мер. Таким образом, политическое решение не принесло устойчивых экономических дивидендов, а лишь вызвало кратковременный шок, после чего ситуация в значительной степени вернулась к прежнему состоянию, но уже с утратой части доверия.

Аналогичная ситуация наблюдалась и в случае с Венесуэлой. Да, Трампу удалось быстро добиться военного смещения Мадуро, однако вопрос о том, что делать дальше, остался без чёткого ответа.

Отсутствие согласованного плана управления переходным периодом привело к тому, что Венесуэла погрузилась в хаос и борьбу вооружённых группировок за власть. В результате Соединённым Штатам впоследствии пришлось направить туда долгосрочную миссию по стабилизации обстановки — то есть фактически вновь втянуться в ту форму внешнего участия, которой они стремились избежать. Примечательно и то, что обещанные экономические выгоды, прежде всего доступ к венесуэльской нефти, так и не были реализованы. Продолжающаяся нестабильность не позволила существенно нарастить добычу или обеспечить значительную выгоду для американских компаний.

Этот пример наглядно демонстрирует, что военная сила сама по себе не превращается автоматически в экономические или стратегические дивиденды без наличия комплексного и продуманного видения.

Даже крупные торговые соглашения администрации Трампа — такие как навязанный Европе в 2025 году жёсткий договор, получивший условное название «Трэнбери», — оказались скорее краткосрочными победами. Действительно, американские компании сразу получили определённые торговые преимущества, но в рамках какой долгосрочной конструкции? Соглашение было охарактеризовано многими экспертами как нежизнеспособное, поскольку оно основывалось на одностороннем давлении, которое европейские государства вряд ли примут на длительной дистанции. И действительно, ряд европейских стран уже начал юридически обходить его положения — используя нормативные лазейки или обращаясь к, пусть и слабым, механизмам Всемирной торговой организации.

Вероятно, действие подобных договорённостей может сойти на нет после ухода Трампа с политической сцены. В этом смысле образно можно сказать, что он «поймал рыбу, но разрушил озеро»: получил мгновенную выгоду, однако нанёс ущерб долгосрочным отношениям и уровню доверия, который является необходимым условием для устойчивого развития международного бизнеса.

С точки зрения политической экономики эксперты отмечают растущую осторожность как американского, так и международного частного сектора в условиях непредсказуемого курса Трампа. Инвестиции по своей природе не терпят неопределённости, а нынешняя политика создаёт её в избытке: сегодня звучат угрозы санкций в адрес союзного государства, а завтра предпринимаются попытки заключить сделку со стратегическим соперником.

Так, например, энергетический сектор США не продемонстрировал ожидаемого инвестиционного рывка даже после введения санкций против России. Причиной стали опасения внезапных решений, способных изменить политический курс или втянуть страну в новый конфликт.

Финансовые круги Уолл-стрит также испытывают настороженность из-за растущего государственного долга, не понимая, когда ситуация может выйти из-под контроля. Один из ведущих банкиров охарактеризовал положение следующим образом: «Мы наблюдаем рост фондового рынка благодаря снижению налогов, но за этим скрывается гора долга, которая продолжает увеличиваться. При этом Белый дом поглощён геополитическими столкновениями, нарушающими цепочки поставок. Сегодня никто не планирует на десятилетия вперёд».

Подобный разрыв между политическими решениями и экономической практикой является одним из ключевых рисков нынешнего курса, поскольку подрывает доверие и ощущение стабильности, то есть те факторы, которые долгое время обеспечивали глобальную привлекательность американской экономики.

К этому добавляется и личностный фактор импровизационного стиля Трампа: его склонность к неожиданным шагам, частая смена должностных лиц и недоверие к экспертному сообществу. За один год были заменены сразу четыре министра обороны, а дипломатическое ведомство столкнулось с заметным оттоком опытных профессионалов.

Дефицит квалифицированных кадров нередко приводил к принятию решений без полноценной оценки их последствий. В ряде случаев государственным институтам приходилось уже постфактум устранять негативные эффекты непродуманных шагов.

Подобная модель управления едва ли способна сформировать устойчивую стратегическую линию. Традиционно внешняя политика США вырабатывалась в рамках многолетнего планирования, как это происходило, например, при формировании долгосрочной стратегии в отношении Советского Союза.

Сегодня же политический процесс всё больше носит реакционный и краткосрочный характер. Поэтому даже если Трампа намерен, к примеру, сконцентрировать усилий на сдерживании Китая, отсутствие системного планирования может втянуть Соединённые Штаты в новый кризис в Европе или на Ближнем Востоке, отвлекая их от поставленных целей.

В качестве примера часто приводят политику Трампа в отношении Ирана и Венесуэлы. Он усиливал давление, но затем не смог эффективно использовать возникшие возможности, когда в этих странах вспыхивали народные протесты. В случае с Ираном поддержка протестных движений ограничилась в основном риторическими заявлениями, без выработки конкретного плана взаимодействия или поддержки оппозиционных сил, что позволило режиму удержаться.

В Венесуэле же после падения Мадуро не был подготовлен план восстановления, в результате чего ситуация лишь ухудшилась. Итогом стало то, что ни Иран существенно не изменился, ни Венесуэла не смогла стабилизироваться. При этом Россия и Китай получили возможность незаметно укрепить там своё влияние, тогда как Вашингтон ограничивался лишь заявлениями о победе.

Случай Венесуэлы можно рассмотреть ещё нагляднее. Стремясь сосредоточить ресурсы на противостоянии Китаю, Трамп полагал, что быстрое закрытие «вопроса Мадуро» освободит регион от нежелательного внешнего влияния. Однако отсутствие чёткого плана дальнейших действий превратило страну в новый очаг нестабильности, требующий постоянного расходования ресурсов — гуманитарной помощи и обеспечения безопасности. Это привело к результату, противоположному изначальным ожиданиям.

Более того, такая ситуация усилила неопределённость на мировых нефтяных рынках. Вместо роста предложения, добыча на определённое время сократилась из-за хаоса, что способствовало повышению мировых цен на нефть и нанесло косвенный ущерб и самой американской экономике, в частности через рост стоимости топлива.

Этот пример наглядно показывает, как политическая импровизация может привести к обратному экономическому и стратегическому эффекту.

В конечном счёте, отсутствие ясного видения последствий после первого шага превращает многие действия Вашингтона в цепь реакционных мер, не укладывающихся в рамки целостной большой стратегии. Подобная уязвимость может использоваться другими державами. Так Китай делает ставку на долгосрочную устойчивость и последовательность, развивая инфраструктурные проекты на десятилетия вперёд в Азии и Африке в рамках инициативы «Один пояс, один путь», тогда как американская политика часто сопровождается изменчивыми заявлениями и краткосрочными решениями. Китайские компании строят планы на десятилетия, опираясь на терпеливую государственную поддержку, тогда как американский бизнес оказывается в состоянии неопределённости между требованиями Вашингтона и динамикой отношений с Пекином. Если подобный курс сохранится, это может привести к постепенному и малозаметному ослаблению экономического влияния Соединённых Штатов в пользу конкурентов, демонстрирующих большую стратегическую устойчивость.

В целом можно сказать, что «сила без видения» представляет опасность прежде всего для самого её обладателя. Возможно, именно это имел в виду премьер-министр Канады Карни, когда отметил: «Недостаточно быть сильным — нужно понимать, как использовать свою силу. Иначе другие начнут перестраиваться, чтобы защитить собственные интересы».

Уже сейчас можно наблюдать первые признаки новых расстановок сил: формирование промежуточных союзов между державами «среднего звена», расширение практики расчётов в национальных валютах для частичного обхода доминирования доллара, заключение торговых соглашений без участия Соединённых Штатов.

Все эти тенденции свидетельствуют о том, что мир не готов ждать, пока Америка «проснётся и разработает стратегию», а заранее готовится к худшему и начинает действовать самостоятельно.

Внутренние тяготы США: структурный тупик стратегической устойчивости

Невозможно анализировать внешнюю политику Соединённых Штатов в отрыве от внутренних факторов, поскольку именно они формируют структурные ограничения для любой долгосрочной стратегии.

Сегодня страна сталкивается с растущим государственным долгом и хроническим бюджетным дефицитом, глубоким партийным и общественным расколом, снижением доверия к государственным институтам, а также стойким социально-культурным напряжением, что особенно ярко проявилось во время протестов 2020 года.

Совокупность этих факторов делает крайне затруднительным как ведение масштабных внешнеполитических кампаний, так и поддержание длительного стратегического терпения, необходимого для реализации крупных геополитических проектов.

Бремя долга и бюджетного дефицита

Федеральный долг Соединённых Штатов достиг исторических масштабов по отношению к размеру экономики — превысив отметку примерно в 130% ВВП. Только в течение 2025 года проводимая политика привела к увеличению будущих долговых обязательств примерно на 1,5 триллиона долларов.

Это означает, что обслуживание долга — прежде всего, выплата процентов — стало одной из крупнейших статей федеральных расходов. Любое дальнейшее повышение процентных ставок или снижение доверия инвесторов может спровоцировать финансовый кризис, который вынудит правительство к принудительному сокращению оборонных и внешнеполитических расходов.

В 2025 году Конгресс повысил потолок государственного долга до 41 триллиона долларов, приняв так называемый закон «одного большого красивого чека». Однако этот шаг фактически лишь отложил проблему, не устранив её структурных причин.

Сохранение крайне высокого уровня военных расходов — порядка 900 миллиардов долларов ежегодно — в сочетании со снижением налоговых поступлений представляется экономически неустойчивым в перспективе ближайшего десятилетия.

Исторический опыт показывает, что долговые кризисы нередко заставляют великие державы сокращать своё внешнее присутствие. Так Великобритания после Второй мировой войны пришла к выводу, что содержание империи превышает её финансовые возможности, и была вынуждена отказаться от значительной части своих внешних владений.

Если Соединённые Штаты продолжат наращивать долг такими темпами, они могут оказаться перед необходимостью уменьшить своё военное присутствие и сеть зарубежных баз — просто из-за финансовой неспособности их поддерживать, вне зависимости от политической воли той или иной администрации.

Политическая поляризация

В Соединённых Штатах усилились острые разногласия между республиканским и демократическим лагерями по ключевым вопросам, включая внешнюю политику. Такие темы, как отношения с Европой, позиция по НАТО, торговля с Китаем и военные интервенции, всё чаще становятся предметом внутриполитического противостояния, а не национального консенсуса.

Подобная поляризация существенно ограничивает возможность выработки устойчивой и последовательной стратегии: каждые новые выборы могут означать разворот курса на 180 градусов. Международные партнёры внимательно наблюдают за этой динамикой. Они видели, как менялась политика от администрации Обамы к Трампу, затем к Байдену и вновь к Трампу.

Поэтому многие союзники задаются вопросом: какова ценность американских обязательств, если они могут пересматриваться каждые четыре года? Даже внутри самого окружения Трампа заметны противоречия — между сторонниками традиционного внешнеполитического подхода и представителями более жёсткого курса «Америка прежде всего».

Такая атмосфера делает долгосрочное стратегическое планирование в Вашингтоне крайне затруднительным, поскольку любая линия может быть отменена в результате политических изменений. Один из европейских чиновников предупреждал, что «внешняя политика США превратилась в арену внутренней борьбы, и мы уже не уверены, будет ли соблюдено завтра то, что подписано сегодня».

В результате многие государства начинают искать дополнительные гарантии и альтернативные направления сотрудничества: Европа усиливает контакты с Индией и Бразилией, страны Ближнего Востока активнее разворачиваются на восток и т. д.

Все эти процессы сами по себе ослабляют способность Соединённых Штатов возглавлять долгосрочные и устойчивые международные коалиции.

Снижение доверия к институтам

Одной из характерных черт современной внутренней ситуации в США стало заметное падение уровня общественного доверия к государственным институтам. Конгресс, судебная система, средства массовой информации, а также армия и разведывательные структуры оказались затронуты внутренними разногласиями и политическим противостоянием.

Такое положение существенно ограничивает способность политического руководства консолидировать общество вокруг сложных и затратных решений. Например, если потребуются экономические жертвы или масштабная военная мобилизация в рамках противостояния с Китаем, возникает вопрос: готово ли американское общество к подобным мерам?

Многочисленные социологические опросы показывают, что для большинства граждан приоритетными остаются внутренние проблемы — инфляция, миграция, уровень преступности, — а не такие внешнеполитические задачи, как «защита Тайваня» или «поддержка Украины», за исключением отдельных ограниченных ситуаций.

Сам Дональд Трамп пришёл к власти во многом на волне общественного настроения, уставшего от «бесконечных войн». Поэтому любые попытки вернуться к традиционной модели глобального лидерства могут натолкнуться на стену безразличия или даже прямого неприятия со стороны населения.

Даже когда эксперты предупреждают о стратегической опасности усиления Китая, для рядового американца куда более насущным остаётся вопрос стоимости бензина или роста цен на товары.

Этот демократический ограничитель, вероятно, будет усиливаться по мере сохранения внутренних трудностей. В подобной ситуации лица, принимающие решения — независимо от их политической принадлежности, — могут оказаться скованными внутриполитическими факторами.

Например, они могут ясно осознавать стратегическую важность постоянного присутствия американского флота вблизи Южно-Китайского моря. Однако рост потерь или даже единичный серьёзный инцидент способен вызвать мощную волну внутренней критики и давления.

Подобный сценарий напоминает ситуацию, сложившуюся в Соединённых Штатах в 1970-е годы после войны во Вьетнаме, когда общественные настроения настойчиво требовали сокращения внешнеполитической активности и уменьшения глобальной роли страны.

Социальное и культурное напряжение

Соединённые Штаты переживают глубокие демографические и культурные изменения: растёт доля этнических меньшинств, усиливаются движения, основанные на политике идентичности, сохраняются острые разногласия вокруг вопросов аборта, оборота оружия и других тем.

Эти проблемы поглощают огромную часть политического внимания и ресурсов, нередко оттесняя внешнеполитическую повестку на второй план. Кроме того, они создают повышенный риск внутренней нестабильности, о чём свидетельствуют многотысячные протесты и всплески политического насилия в стране в последние годы, наиболее ярким примером стал штурм Капитолия в 2021 году.

Любой крупный внутренний кризис может вынудить американское руководство на годы сосредоточить все усилия на решении внутренних задач, что неизбежно приведёт к возникновению вакуума в глобальном лидерстве в этот период.

Союзники США уже выражали обеспокоенность, наблюдая сцены политического противостояния в Вашингтоне. Один из них заметил: «Как мы можем полагаться на безопасность, обеспечиваемую страной, где часть политической элиты не признаёт легитимность выборов?».

Подобное восприятие подрывает привлекательность американской «мягкой силы» и её способность консолидировать партнёров. Этим, в свою очередь, могут воспользоваться такие державы, как Китай и Россия, представляя собственные политические системы как более стабильные и эффективные по сравнению с тем, что они характеризуют как «хаос американской демократии».

Практическое влияние этих внутренних ограничений на формирование стратегии очевидно: они сокращают горизонт любых внешнеполитических действий США.

Вашингтон уже не располагает тем запасом времени и ресурсов, который позволял бы ему десятилетиями реализовывать проекты масштаба плана Маршалла или вести затяжную «холодную войну».

Внутренняя аудитория требует быстрых и ощутимых результатов, что во многом объясняет стремление Дональда Трампа добиться скорых побед — будь то обещания урегулировать украинский кризис за сутки или решить иранский вопрос за считаные месяцы; он знает, что внутренняя аудитория не имеет терпения.

Однако современные международные вызовы отличаются высокой сложностью и устойчивостью. Недостаток терпения может привести либо к провалу, либо к половинчатым решениям, которые в итоге лишь усугубят ситуацию.

В этом и заключается настоящая дилемма: внутреннее давление требует быстрого решения проблем, но поспешные решения могут создать ещё большие проблемы.

Эти внутренние ограничения напрямую отражаются и на управлении долгосрочными союзами. Поддержание союзнических отношений требует взаимных уступок и готовности к компромиссам, что является сложным в условиях усиления популистских настроений.

Например, для того, чтобы значительная часть американского общества продолжала поддерживать НАТО, необходимо убедить её в том, что это отвечает их интересам. Дональд Трамп сумел убедить многих, что НАТО представляет собой «обузу». И даже при смене президента изменить укоренившееся восприятие может оказаться крайне сложно.

Таким образом, внутренние тяготы постепенно трансформируются в устойчивый фактор внешней политики: тенденция к изоляционизму — или, по меньшей мере, к жёстко выраженному национальному эгоизму, — вероятно, сохранит своё влияние независимо от того, кто будет находиться у власти.

В свете всего сказанного стратегическая устойчивость Соединённых Штатов вызывает серьёзные сомнения. Да, страна остаётся достаточно мощной, чтобы выдержать краткосрочный кризис или одержать победу в коротком военном конфликте. Однако вопрос в том, способна ли она и далее на протяжении ещё одного-двух десятилетий оставаться гарантом существующего мирового порядка. Ведь для этого необходимы политическая и экономическая выносливость, а они постепенно ослабевают.

Возможно, Вашингтону потребуется новая модель лидерства — более коллективная и менее затратная для самой Америки, чтобы преодолеть внутренние ограничения и сохранить своё положение. В этом есть и потенциальная возможность: если Соединённые Штаты сумеют перераспределить ответственность за поддержание мирового порядка среди союзников в приемлемой форме (например, если Европа возьмёт на себя безопасность собственного региона, государства Персидского залива будут финансировать стабильность в своей зоне, а Япония и Австралия активнее участвовать в сдерживании Китая), то это может компенсировать внутренние слабости за счёт более сильных союзов.

Но если продолжится нынешний курс, характеризующийся колебаниями между периодами активного вмешательства и фазами самоограничения в зависимости от политической конъюнктуры, американская мощь будет растрачиваться впустую, а выгоду из этого извлекут другие державы. Именно такую динамику, по сути, демонстрирует политика администрации Трампа.

В конечном счёте, внутреннее состояние США — с его долговыми проблемами и политическими расколами — напоминает топливный бак любой «имперской экспедиции», где индикатор уровня топлива всё ближе и ближе стремится к критической отметке. Если не начать своевременно устранять утечки и пополнять ресурс — через инвестиции в инфраструктуру, образование и достижение политического консенсуса, — путешествие неизбежно придётся прекратить, каким бы ни было его конечное направление.

Возможные сценарии до 2030 года

В свете изложенных ранее факторов можно предположить существование трёх (или, возможно, четырёх) базовых сценариев развития международной системы в ближайшие пять лет — примерно до 2030 года. Для каждого из них можно определить движущие силы, ранние индикаторы реализации, а также последствия для различных акторов.

С учётом имеющихся тенденций можно говорить о трёх основных траекториях развития мирового порядка к 2030 году. Эти сценарии не являются «пророчествами», а, скорее, представляют собой вероятные варианты развития событий. Каждый из них имеет собственные факторы, способствующие его формированию, набор ранних индикаторов, позволяющих распознать направление развития, а также различные последствия для Европы, России, Китая, Ближнего Востока и мировой экономики в целом, с неодинаковым распределением выигрышей и потерь между участниками международной системы.

Первый: сценарий «легитимности силы» по-американски — модифицированная однополярность на жёстких условиях

Данный сценарий исходит из предположения, что Вашингтону из-за отсутствия глобальной альтернативной силы, способной реально ему противостоять, удаётся перенастроить международную систему в свою пользу посредством прямого давления: тарифных мер, санкций, оборонных и финансовых требований к союзникам.

Ключевым фактором здесь выступает сохранение трамповского курса на протяжении полного политического цикла (2025–2029 годы) при достаточной внутренней поддержке, дисциплинированном подчинении союзников под давлением и неспособности Китая и России сформировать действенный альтернативный блок.

Ранние признаки реализации такого сценария проявятся в публичных обязательствах союзников увеличивать военные расходы или заключать соглашения, закрепляющие новые американские правила игры, даже если это и будет происходить в завуалированной форме, позволяющей сохранить политическую репутацию, а также если Пекину и Москве не удастся превратить своё сближение в глобальный блок сдерживания, способный подорвать американские механизмы влияния. Возможно также появление разногласий между ними или расхождения интересов, ограничивающие их способность действовать единым фронтом.

Результаты такого сценария могут выглядеть следующим образом: Европа остаётся под американским зонтиком, но уже на более жёстких условиях, затрагивающих самостоятельность её оборонных и финансовых решений, при дальнейшем сокращении пространства для политического манёвра. Россия будет сдерживаться сочетанием устрашения и частичных сделок; её влияние может быть заморожено на определённых рубежах (например, в Украине) в обмен на ограниченное смягчение санкций или фактическое признание сложившихся реалий без их полной легитимации. Китай, в свою очередь, продолжит находиться в состоянии затяжного торгово-технологического противостояния с Соединёнными Штатами, однако будет стремиться минимизировать риски военной эскалации. Пекин может согласиться соблюдать часть американских «правил игры», чтобы избежать масштабного столкновения.

Ближний Восток при таком развитии событий станет ареной более прямых и жёстко выстроенных систем безопасности, которые будут формироваться либо непосредственно под руководством Вашингтона, либо через региональных союзников — таких как еврейское образование и государства Персидского залива. Это может сопровождаться ускоренными и жёсткими решениями по ключевым региональным вопросам.

Мировая экономика в целом сохранит опору на доминирующую роль доллара, однако эта роль станет ещё более ограничительной: санкционные механизмы, финансовые системы расчётов и трансграничные переводы превратятся в ещё более значимое средство политического давления.

В рамках такого сценария главным выгодоприобретателем станут Соединённые Штаты, которым удастся закрепить своё доминирующее положение на новых, более жёстких условиях. Выиграют также политические элиты в союзнических странах, ориентированные на сотрудничество с Вашингтоном, а также такие отрасли, как американская оборонная промышленность.

В числе проигравших окажутся государства «среднего звена», чьи возможности для самостоятельного манёвра будут заметно сокращены; отдельные элементы суверенитета Европейского Союза, а также страны, которые Вашингтон рассматривает как «непокорные», столкнутся с ещё более принудительным давлением.

Второй: сценарий «многополярности и кризиса легитимности» — отсутствие лидера и соперничество региональных блоков

Этот сценарий исходит из предположения, что Вашингтону не удаётся сохранить международный порядок, сформированный под его руководством после окончания «Холодной войны». Возникший вакуум не заполнится единственным новым центром силы, а приведёт к формированию конкурирующих блоков и региональных союзов на фоне нарастающего ослабления международных институтов и норм легитимности.

Ключевыми движущими факторами здесь выступают частичный распад традиционных союзов — например, вследствие серьёзного кризиса внутри НАТО, связанного с вопросами суверенитета или безопасности, а также внутренние экономические и политические трудности в США, ограничивающие их способность к активному внешнему вмешательству, с одновременным усилением оси Пекин–Москва и расширением альтернативных международных форматов, таких как БРИКС+.

Ранние признаки реализации такого сценария являются более заметными и тревожными. Среди них — односторонний выход Соединённых Штатов из ключевых международных соглашений или их фактическое обесценивание, открытое провозглашение Европой полностью самостоятельной оборонной политики вне рамок евроатлантической системы, а также появление формализованных соглашений о безопасности между противниками Вашингтона, например китайско-российского оборонительного союза или расширенных региональных механизмов сотрудничества с силами, выступающими против американского влияния.

Возможные последствия такого сценария могут развиваться следующим образом: Европа может столкнуться с внутренним расколом между странами, стремящимися к компромиссам с Россией, и государствами, которые выберут путь самостоятельной гонки вооружений. Отсутствие внешнего стратегического «зонтика» повысит цену европейского единства и обнажит скрытые противоречия.

Россия в этих условиях получит региональные выгоды благодаря ослаблению западного сдерживания и может расширить своё влияние в ближнем зарубежье, не опасаясь эффективного коллективного ответа со стороны Запада.

Китай в рамках данного сценария может выступить в роли ключевого гаранта безопасности и экономической стабильности в Азии, получив более широкие возможности для навязывания своих условий в ближайшем окружении и, возможно, в наиболее чувствительных региональных вопросах. Одновременно будут расширяться его инициативы, претендующие на роль альтернативной системы по отношению к западному миропорядку.

Ближний Восток, в свою очередь, рискует превратиться в пространство раздела сфер влияния между региональными державами, такими как Иран, Турция, Саудовская Аравия и еврейское образование — при заметном усилении роли Китая и России как крупных экономических и военно-политических игроков на фоне сокращения американского влияния.

Мировая экономика при таком развитии может устремиться в сторону частичной фрагментации: появятся параллельные торговые и валютные блоки, усилится конкуренция в технологической сфере и снизится эффективность традиционных институтов глобализации.

В данном сценарии главными выгодоприобретателями будут, прежде всего, Китай, обладающий наибольшими возможностями для заполнения образовавшегося вакуума, а также Россия — главным образом на региональном уровне, хотя её потенциал останется меньшим по сравнению с китайским. Дополнительную выгоду могут получить и националистические политические силы в различных странах, использующие отсутствие «глобального полицейского» в своих интересах.

В числе проигравших окажутся Соединённые Штаты из-за утраты прежнего международного статуса и страны Западной Европы вследствие ослабления внешних гарантий безопасности и риска подрыва внутреннего единства, а также малые государства, которые станут более уязвимыми перед конфликтами за сферы влияния в условиях отсутствия действенного международно-правового механизма их защиты.

Третий: сценарий «нового баланса сил» — договорённость великих держав и раздел сфер влияния

Этот сценарий предполагает, что ведущие мировые державы — Соединённые Штаты, Россия и Китай приходят к негласному взаимопониманию, направленному на предотвращение крупной войны путём разделения зон влияния и управления соперничеством в пределах заранее установленных рамок.

Его движущими факторами станут общее осознание невозможности окончательного вытеснения соперника, а также появление более прагматичного (или, по крайней мере, более реалистичного) политического руководства, склонного к закулисным переговорам. Дополнительным фактором выступает глобальное экономическое давление, делающее полномасштабную гонку вооружений чрезмерно непосильной.

Ранними признаками такого развития событий могут стать трёхсторонние саммиты или серия последовательных двусторонних встреч лидеров крупнейших держав, а также появление заявлений и документов, косвенно признающих интересы каждой стороны и её сферы влияния. Возможна и сознательная риторическая разрядка: ослабление идеологической критики китайской системы со стороны Вашингтона, стремление Пекина избегать открытых столкновений с американскими союзами и формирование негласных «красных линий», признаваемых всеми участниками.

Последствия подобного сценария будут неоднозначными. Европа, вероятно, выиграет от общего снижения международной напряжённости и получит относительную экономическую и военную стабильность. Однако при этом она рискует оказаться второстепенным участником процесса, получающим информацию о ключевых договорённостях уже после их фактического оформления, что будет означать сокращение её политической самостоятельности — пусть и в менее турбулентной международной среде.

Россия в рамках такого сценария получит фактическое признание своего положения и интересов в своём регионе, однако останется младшим партнёром по сравнению с Пекином и Вашингтоном. Её влияние во многом будет зависеть от характера договорённостей между ведущими державами.

Китай, со своей стороны, получает более широкое пространство для лидерства в азиатском регионе в рамках негласных соглашений, направленных на предотвращение военной эскалации. Взамен Пекин может взять на себя обязательства по сдерживанию своего глобального расширения или соблюдению определённых стратегических «красных линий».

Ближний Восток в таком варианте развития событий может управляться через систему договорённостей, призванных предотвратить прямое столкновение прокси-сил крупных держав. Это может означать сохранение американского влияния в зоне Персидского залива, закрепление российских позиций в отдельных ключевых точках и широкое экономическое присутствие Китая, сопровождаемое своего рода политическими «правилами невмешательства».

Мировая экономика при этом сохранит элементы глобализации, однако на новых, более ограничительных условиях: возможно появление обновлённых правил международной торговли и формальных реформ международных институтов, отражающих изменившийся баланс сил — включая новые стандарты в области технологий, кибербезопастности и контроля над вооружениями.

В числе выигравших окажутся, прежде всего, три крупнейшие державы, которым удастся избежать дорогостоящего крупномасштабного конфликта и одновременно закрепить раздел сфер влияния. Определённые преимущества могут получить и нейтральные государства среднего звена, способные воспользоваться относительной стабильностью, не вступая в жёсткую привязку к одному из центров силы.

Проигравшими же могут оказаться силы, ориентированные на идеологические проекты, поскольку международная политика в этом случае будет строиться преимущественно на прагматических договорённостях и балансе силы, а не на борьбе ценностей и принципов. Кроме того, государства, которые ранее извлекали выгоду из соперничества великих держав, добиваясь уступок от каждой из сторон, столкнутся с сокращением возможностей для подобного манёвра в условиях их взаимопонимания и координации.

Краткое промежуточное резюме:

Первый сценарий означает, что Вашингтону удаётся «ужесточить» однополярную систему. Второй предполагает распад прежнего стратегического «зонтика» и появление вакуума с нарастающей неопределённостью и ослаблением правил. Третий подразумевает «рационализацию» соперничества через своего рода «сделку великих держав», которая снижает риск крупной войны, но одновременно уменьшает роль второстепенных акторов.

Хотя эти сценарии выглядят как отдельные и взаимно исключающие варианты, в реальности развитие событий может начаться по одному из них, а затем сместиться к другому под воздействием ключевых поворотных моментов — таких как кризис суверенитета внутри союзнических структур, серьёзный экономический шок в США или очаг напряжённости в Азии.

Таким образом, речь идёт не о полностью взаимоисключающих и неизбежных сценариях. Возможна комбинация их элементов либо последовательная смена сценариев во времени. Например, период временного «вакуума» и нестабильности (второй сценарий) может в итоге подтолкнуть ведущие державы к формированию «сделки великих» (третий сценарий) как способа восстановления относительного порядка.

Ключевое значение будут иметь ранние индикаторы. Политические лидеры и стратегические аналитики должны внимательно отслеживать развитие событий: углубляется ли китайско-российское партнёрство без проявления серьёзных трещин, продолжают ли западные союзники усиливать стратегическую самостоятельность, или же они вновь сближаются с Соединёнными Штатами — например, в случае смены администрации в 2027 году. Именно такие сигналы позволят понять, по какому пути движется международная система.

Разумеется, значительную роль будут играть и региональные акторы — государства «среднего звена» и объединения глобального Юга. Они способны либо частично заполнить образовавшийся вакуум, либо склонить баланс в пользу одного из лагерей.

Так формирование блока стран вроде Индии, Бразилии и Южной Африки в поддержку многополярной модели могло бы ускорить движение к соответствующему сценарию.Если же они распределят свои ориентации между различными центрами силы (например, Индия — ближе к США, Бразилия — в более нейтральной позиции и т. п.), это может способствовать закреплению баланса между великими державами.

Описанные сценарии относятся к среднесрочной перспективе — примерно на горизонте пяти-десяти лет. В более долгосрочном плане (после 2030 года) на формирование мирового порядка могут повлиять дополнительные факторы — радикальные технологические изменения, масштабные климатические вызовы или даже вероятность внутреннего кризиса в одной из ведущих держав, что может привести к формированию принципиально иного мирового порядка.

Однако в рамках текущего анализа именно перечисленные направления развития представляются наиболее вероятными.

Заключение: между импровизацией и стратегическим видением… кто заполнит вакуум?

В завершение можно отметить, что Вашингтон в период президентства Трампа, по-видимому, не располагает целостным стратегическим виденьем построения нового мирового порядка. Его действия в большей степени продиктованы стремлением использовать текущий силовой потенциал, нежели долгосрочным институциональным проектированием будущего.

Трамп фактически разрушил — или существенно ослабил — отдельные элементы прежней системы, такие как авторитет международных институтов и традиционные союзнические механизмы, однако взамен не предложил последовательную и устойчиво функционирующую модель.

В результате мир оказался в состоянии неопределённости и задаётся вопросами: станут ли такие инициативы, как «Совет мира» и аналогичные структуры, опорными элементами нового порядка, или же они окажутся лишь временными политическими проектами? Превратится ли трансатлантическая «система сделок» в устойчивую норму, или она останется переходным, хаотичным этапом?

На данный момент более вероятным выглядит второй вариант. Многие инициативы нынешней администрации напоминают скорее краткосрочные личные проекты, чем институциональные конструкции, рассчитанные на длительное функционирование.

Одновременно потенциальный вакуум расширяется в разных сферах. Прежде всего — вакуум легитимности и нормативных ориентиров. Если Организация Объединённых Наций перестанет выполнять роль эффективного международного арбитра, возникает потребность в новых источниках легитимации глобальных решений.

В этих условиях возможно усиление скоординированной роли «держав среднего звена» — как это предлагал премьер-министр Канады Марк Карни, выступая за формирование блока «средних держав». Также вероятно повышение значения альтернативных региональных объединений. Например, Европейский Союз стремится активнее формировать стандарты в сферах торговли и экологической политики, пытаясь частично компенсировать паралич глобальных механизмов регулирования.

Существует и вакуум в сфере безопасности. Снижение доверия к американским гарантиям означает, что такие страны, как Германия, Япония, а возможно — и государства Персидского залива, могут устремиться к ускоренному наращиванию военного потенциала, пытаясь самостоятельно восполнить часть образовавшегося вакуума. Это явление носит двоякий характер: с одной стороны, усиление вооружённых сил способно служить фактором сдерживания агрессии, с другой — оно может спровоцировать новую региональную гонку вооружений.

Не менее важен и вакуум ценностного характера. Послевоенный мировой порядок основывался на ряде принципов — таких как недопустимость приобретения территорий силой и уважение прав человека. Сегодня эти нормы оказались серьёзно подорваны: примером может служить безнаказанная аннексия территорий Украины, а также возвращение практики пыток и коллективных наказаний в роли политического инструментария.

Если ни одна сила не выступит с инициативой вновь утвердить данные ценности на глобальном уровне, они могут надолго остаться на периферии международных отношений — до тех пор, пока другая держава не предложит альтернативную систему норм, возможно, исходящую от восходящей, но недемократической силы. Такой идейный вакуум представляет собой одну из наиболее серьёзных потенциальных угроз.

Кто же способен заполнить образовавшееся пространство? Наиболее вероятный ответ — Китай, но по собственной модели: постепенно и с опорой на экономическое влияние. Россия пытается играть более заметную роль на региональном уровне, однако её ограниченные экономические ресурсы и международная изоляция сдерживают её глобальные амбиции. Европейский Союз располагает значительным материальным и ценностным потенциалом, но ему по-прежнему недостаёт политического и военного единства, необходимого для полноценного лидерства.

Другие региональные державы, такие как Индия и Бразилия, вероятно, будут усиливать своё влияние в собственных регионах и выступать в роли балансирующих центров в рамках возможной многополярной системы. Тем не менее, на данном этапе они ещё не готовы взять на себя функции глобального руководства международным порядком.

Остаётся и вероятность того, что сам Вашингтон сумеет вовремя скорректировать курс — через смену политического руководства или переосмысление стратегического подхода — и начнёт заполнять тот вакуум, который сам же и создал, пока ещё не стало слишком поздно.

Например, в ближайшие годы можно представить американскую инициативу по реформированию Организации Объединённых Наций вместо её игнорирования, либо попытки возродить многосторонние торговые и климатические соглашения на более справедливых условиях вместо одностороннего выхода из них.

Для этого необходима стратегическая концепция, способная установить пределы применения силы и использовать её рационально в сотрудничестве с другими государствами. Именно такое целостное видение в настоящее время явно отсутствует.

Когда у Генри Киссинджера, опытного и прагматичного стратега, спросили о различиях между внешней политикой США в его эпоху и в наши дни, он с горечью отметил: «Раньше мы знали цель, даже если расходились во мнениях относительно средств. Сегодня не ясны ни цель, ни средства».

Современный мир переживает период «между эпохами»: прежний порядок постепенно разрушается, а новый ещё не сформировался. В таких условиях импровизационные действия могут оказаться опаснее пассивности, поскольку они запутывают ситуацию ещё больше, не предлагая устойчивой альтернативы.

Те государства, которые сумеют пройти через эту переходную фазу с наименьшими потерями и одновременно смогут воспользоваться открывающимися возможностями, во многом определят своё место в будущей международной системе.

В конечном счёте, можно сказать, что международная легитимность сегодня заново формируется на основе баланса силы и прагматических договорённостей. Если ведущие державы не сумеют своевременно выработать новые, приемлемые для большинства правила, мир может оказаться в состоянии нормативного вакуума, который временно будет заполнен «голой силой», но не сможет существовать на такой основе долгое время.

История даёт здесь важный урок: сила способна открыть путь и создать прорыв, но сама по себе она не в состоянии построить устойчивый порядок.

Если Соединённые Штаты стремятся избежать судьбы угасающих империй, им необходимо сформулировать стратегическое видение, сочетающее собственные интересы с интересами других государств в рамках новой системы легитимности. В противном случае этот вакуум неизбежно будет заполнен другими акторами по их собственным правилам — и тогда Америка рискует оказаться чужой в том порядке, который будет создан без её решающего участия.

Избранные источники: